Хмельницький портал

О том, что происходило в нашем городе Проскурове (с 1954 г. - Хмельницкий) 70 лет назад, за нескольно дней до начала гитлеровской оккупации, рассказывает проскуровчанин Эммануил Коренблит в мемуарах "Жестокий век". Хмельницкий портал публикует отрывки из книги с любезного разрешения автора.

Дом и квартал, в котором происходит действие книги Э. Коренблита "Жестокий век", фото 1980-х годов

Но, как ни вольготно чувствовали себя резиденты немецкой разведки, власть в городе ещё окончательно не переменилась. Нашей авиации почти не было видно, и немецкие пилоты обнаглели до того, что летали вдоль улиц не намного выше уровня нашего балкона. С него я и наблюдал подобный полёт, причем - без объявления воздушной тревоги. Окажись под рукой камень, я бы мог его добросить. Но появление самолёта застало меня врасплох, и я только успел проводить его взглядом.

Всё же вскоре в парках и садах появились замаскированные среди деревьев зенитные орудия. И с той поры, при дневных налётах немецкой авиации, наблюдение за облачками разрывов зенитных снарядов стало для меня и Кольки нежданным театральным представлением. Родители на работе и, при объявлении воздушной тревоги, мы оказывались на крыше дома. Буквально на второй день нам с Колькой повезло - на наших глазах был сбит немецкий самолет!

В отмеченный день всё было "нормально": объявили воздушную тревогу, мы с Колькой забрались на крышу, увидели в небе "немца", и слышали, как где-то поблизости ухали пушки. Одно облачко, второе, третье. Неожиданно, без облачка, самолёт задымил и круто пошёл на снижение. Не куда-нибудь, а прямо на нас! Хорошо, что Колька, вслед за мной, бросился плашмя на кровлю: он ведь - за счет головы - повыше меня. И самолёт, сумев преодолеть наш "высотный" дом, опустился на окраине города - видимую с крыши лужайку, где зимой мы на лыжах катаемся, несколько приблизившись к своей Германии.

Самолёт не выпал из поля нашего зрения: мы видели, как лётчики, покинув самолёт, убежали в посадки. Удержаться от комментариев мы не могли, и снизу потребовали уточнений:

- Эй, пацаны! Ну что там?! - спрашивали военные "рассредоточившейся", при объявлении воздушной тревоги, части.
- Фашисты в кусты убежали!
- Сколько их?!
- Двое!

Кто-то из ездовых выпряг из повозки лошадей. Другие красноармейцы, с винтовками наперевес, побежали к месту приземления самолёта своим ходом. Им не позавидуешь: летом там, в низине, вода на поверхность выступает. Речка наша - Южный Буг - хозяйничает. Особенно, когда лето дождливое. Но нынче дожди нас не баловали.

Поймали фашистов! Да куда денешься среди бела дня? Но долго искали - я уж о них стал забывать, когда, случайно выйдя на балкон, увидел, как их под усиленным конвоем ведут. Так и есть - двое. Высокие, статные, в форме мышиного цвета, с повязками на глазах. Руки держали позади, а были ли связаны - не видел, так как они уже поворачивали с Каменецкой улицы на Александровскую. Куда их вели, догадаться было нетрудно - к известным учреждениям, размещенным на перекрёстке центральной улицы с улицей Дзержинского (штаб пограничного округа и НКВД располагались в доме, находящемся на месте современного памятника жертвам политических репрессий; штаб округа взорван при отступлении войск. через несколько дней после описываемых событий, - ХП).

Я радовался их поимке и, вместе с тем, о чём-то сожалел. Ведь в детстве мы воспринимаем события больше глазами и душой, чем разумом. Я видел красивых парней, печатая шаг, гордо несших свои головы. И услаждая зрение, не мог совместить - что предо мной немцы, наши враги. И хотя пожил я не так уж много, понимал, что "завидовать" им не приходится: не по их воле начата война, а расплачиваться за неё придётся все-таки им - не конфеты несли они нам на своих крыльях.

На другой день случилось то, что рано или поздно должно было произойти: я с Колькой стали свидетелями гибели солдата. Мы и раньше слышали, что от осколков зенитных снарядов пострадало немало людей. Но к подобной информации относились с недоверием: "Как такое может быть: наши снаряды и нас же ранят?" И видя белые облачки от разрывов снарядов, считали, что от них в небе один "пар" остаётся. А что родители рассказывают о многих случаях ранений, и даже гибели людей - воспринимали как очередное запугивание. И с первым орудийным выстрелом, мы вновь оказывались на крыше.

Стреляли в тот раз много, но в "немца" ни разу не попали. Вначале самолёт находился на высоте, затем - что-то высматривая в центре города - опустился ниже.
Не бомбил, не стрелял и, покружив, улетел, точно повторив путь сбитого вчера самолёта, пролетев на малой высоте над нами и лужайкой, на которой тот приземлился, явно владея сведениями о вчерашнем событии. Ещё хорошо, что им не было сообщено - кто "выдал" место приземления самолёта.

Спустившись с крыши, мы с Колькой находились на площадке второго этажа, когда к нам во двор волоком - под руки - затащили красноармейца. Лицевая часть его головы свисала у подбородка! Смотреть на него я не мог и закрыл глаза. Затем развернулся и убежал домой. Колька оказался намного крепче меня и досмотрел всё до конца: солдата положили у дворового входа в аптеку и вызвали старика-фармацевта. Он посмотрел и развёл руками.

На крышу с Колькой я больше не забирался. И без Кольки - тоже.

Выбраться из дому мне становилось всё труднее - мама стала держать меня под жёстким контролем. Да и дома она почему-то находилась больше, чем на работе. В один из дней, решив навестить колхозный рынок, она прихватила меня с собой. Ни Люсю, ни Фаню, а меня! На выходе из дома мама повела себя ещё более странно, взяв мою ладонь в свою руку. Никогда ранее, в наши чрезвычайно редкие совместные выходы, мама не поступала подобным образом. А сейчас так сжала мою ладонь, что все мои робкие, но вполне откровенные попытки высвободить руку, были изначально пресечены. Я чувствовал себя неловко, считая достаточно взрослым, чтобы не держаться за свою родительницу. Но наше молчаливое противоборство закончилось еще более ощутимым материнским волеизъявлением.
Торговые ряды рынка расположились вдоль берега Южного Буга, сразу за еврейским кварталом, откуда берет своё начало Каменецкая улица. Так что не будет большой ошибки, если стану утверждать, что рынок расположен в "двух шагах" от нашего дома. Тем более, что в мелкие лавчонки, торгующие невообразимо каким товаром - от комьев извести, семечек, конфет и кусков смолы - можно заглядывать с нашего балкона. Очевидно, именно поэтому мороженщица располагалась у нашего дома - никто из пришедших на рынок её не минует.

Поглядывая на небо и настроив уши на звуковые волны сирены, мы шли по улице в сторону "привоза", когда до нашего слуха, всё громче и отчётливей, стали доноситься слова необычной в исполнении для широкой аудитории непристойной песни. Значение произносимых нецензурных слов я знал, но не сразу поверил, что их слышу, тем более - в присутствии мамы. Судя по судорожным подёргиваниям моей руки, и мама оказалась в таком же положении: самое удивительное состояло в том, что исполнителем похабной песни была женщина! Встречные мужчины иронично улыбались, женщины - отводили взгляд в сторону, а я, все ещё не веря в происходящее, высматривал идущую нам навстречу "артистку". И прежде, чем мама силком затащила меня в первую попавшуюся лавчонку, я успел её разглядеть: молодая, не более тридцати лет женщина, в порванном нищенском одеянии, шла напролом сквозь толпу, неся над головой стакан с молоком.

Мы оказались в лавчонке, не помню уж с каким товаром. Но происшествие этим не закончилось: не сомневаюсь - перехватив неодобрительный взгляд мамы (более выразительного взгляда, как у нашей мамы, вряд ли можно где сыскать), женщина вошла вслед за нами в лавку! Продолжая петь, не вытирая потёки выплеснувшегося из стакана молока, она прошла вдоль куцого прилавка и, со спины, "пробурив" маму взглядом, вышла в открытую дверь на улицу. Растрепанные, облитые молоком и, вероятно, поэтому - непонятного цвета волосы на голове были спутаны, смотрелись комками и, судя по всему, давно не мыты.

Она была недурна собой, что просвечивало сквозь лохмотья, грязь и нечесаные космы, начиная со стройной фигуры, утонченных черт лица и гордой посадки головы. Всё было "схвачено" мной с близкого расстояния и отразилось не только жалостью к человеку, потерявшему разум, а и к женщине - слишком рано лишившейся ориентиров в реальной жизни.

Песня еще какое-то время была слышна, затем стихла. И вскоре я забыл об утреннем происшествии, "списав" еще одну - пусть и необычную - сумасшедшую на нещадность человеческого бытия.

В тот же день, на закате, когда косые солнечные лучи отбрасывали от домов, на противоположной стороне улицы, длинные тени, а мне - на балконе - слепили глаза, я вновь услышал "знакомый" голос: женщина шла по теневой стороне вверх по Каменецкой, всё также исполняя неприличные, для уст прекрасного пола, напевы. К вечеру, на мой взгляд, она окончательно "тронулась", одев в июньскую теплынь зимнее пальто! Ярко-красной расцветки, с шалевым меховым воротником и манжетами на рукавах - пальто, как красный фонарь, афишировало её греховодный репертуар, привлекая внимание проходящих по автодороге солдат к исполнительнице непристойных песен. Обгоняя медленно идущую певичку, они отпускали в её адрес столь же циничные реплики, приглашая в свою компанию, обещая согреть и избавить от зимнего пальто. Я поглядел ей вслед и, если о чем и думал - так только о том, что в нашем городе еще на одного умалишенного стало больше.

Через некоторый промежуток времени я обратил внимание на толпу людей, направлявшихся в обратном направлении по нашей стороне улицы. Впереди бегущие мальчишки оповещали: - Шпионку поймали! Шпионку поймали!..

Первое, что я разглядел в центре толпы,- красное пальто! Певичка шла в плотном окружении вооруженных красноармейцев, с отведенными назад руками, глядя перед собой отрешенным неподвижным взором. Кляпа во рту не было, но она не пела.
Лишь теперь я стал немного соображать, обвиняя себя в недостаточной бдительности: "Как же я раньше не смекнул? Не было у нас никогда такой сумасшедшей! А тут, как война началась, вдруг заявилась. И ведь ходила со своими бесстыдными песнями не по задворкам, а весь день по Каменецкой, где войска к фронту двинуться." Поумнел. Да поздно - без меня её изловили. Всё же, умерив патриотический пыл и тщеславие, попробуем взглянуть на данное событие несколько шире.

Исторический факт: незадолго до начала войны немецкой разведке удалось спровоцировать Сталина на широкомасштабное и безжалостное уничтожение командного состава Красной армии. Фашисты сфабриковали поддельные документы о якобы существующем контрреволюционном "заговоре Тухачевского" - одного из наиболее одаренных маршалов в Союзе. Жертвами этой инсинуации стали крупнейшие советские военачальники. Десятки тысяч ни в чём не повинных офицеров были истреблены в военных округах. Среди них - прежде всего тех, кто воевал в Испании и имел военный опыт борьбы с фашизмом. И к началу войны Красная армия оказалась обезглавленной. Факт удивительный, которому через многие годы наши потомки могут не поверить: "Подобное уму непостижимо!" Тем более, что отмеченная реальность отражает не только царящую в Советском Союзе жестокость правящей клики, а и немилосердную суть фашистского руководства в Германии.

Успех германской разведки, в поединке с прозорливостью "гениального Вождя народов", получил своё продолжение в дезориентации советского диктатора в части подготовки немецких войск к войне с Советским Союзом: Сталин больше доверял заявлениям готовящегося к нападению врага, чем информации советских разведчиков. Так, зная о скоплении немецких войск на территории порабощенной Польши, он принял за истину сообщение вновь обретённых - после заключения Пакта о ненападении - "друзей", что это всего лишь рассредоточение германской армии, вызванное налётами английской авиации. Даже сообщение Рихарда Зорге - советского разведчика при немецком посольстве в Японии - полученное 17 июня 1941-го года, с указанием точной даты начала войны, также не было принято во внимание. И "удача" Зорге, что он находился за границей и на вызовы в Москву не реагировал: иначе быть бы и ему в числе репрессированных.

Достигнув успеха в обмане советского руководства, деятели фашистской разведки, судя по всему, подвели под этот уровень мышления всё население страны. И просчитались: в нашем случае, амплуа шпионки оказалось столь низкой пробы, что для её разоблачения оказался достаточным уровень мышления двух мальчишек, проживавших по нашей улице - они шли в окружении солдат, рядом с офицером.
Нет, я не сожалею о поимке шпионки. Но, как не отметить, что доверила она свою жизнь профанам, заставившим её выступать в роли, гарантирующей ей незамедлительный провал - 29-го июня, ровно через неделю после начала войны, она "продержалась" в городе Проскурове всего один световой день.

В том ларьке я видел её глаза. Убежден: такие люди рискуют не ради денег, а за идею. И на чьей бы стороне они не боролись, они достойны уважения. Особенно женщины - русские женщины, еще детьми изгнанные из своей страны преступным режимом большевиков. Более двух десятилетий прожив за пределами родины, она не могла знать, что выученные ею песни - в переводе с немецкого - далеки от русского сленга и совершенно лишены российского "смака".